Как жители одного села с одной Божьей помощью восстановили храм

Ирина Хребтова, одна из инициаторов восстановления Храма Святителя Николая в ...
Ирина Хребтова, одна из инициаторов восстановления Храма Святителя Николая в селе Никольское-на Еманче
Они кажутся безумцами или авантюристами. Никому ничего не сказав, чуть ли не тайком, восстановили храм (и опыта-то такого не было), памятник культуры федерального значения, к которому прикасаться — значит, нарушать закон РФ. Затем оборудовали рядом с ним источник и построили купель. А теперь хотят ещё и дорогу отремонтировать. «Далеко от больших городов, там, где нет дорогих бутиков, там другие люди живут, о которых совсем не поют», — это и про жителей села Никольское-на-Еманче спел Игорь Растеряев. Ниже не просто рассказ о том, как восстановили храм, это рассказ о людях, для которых «мечты становятся любовью».

Мы сидим на бревнах в теньке, но это не спасает — невыносимо жарко, хочется куда-то спрятаться. Можно окунуться в купели, но у нас встреча. Пока ждем, машины едут одна за другой. Скорее всего, не местные жители наполняют водой из источника сразу несколько бидонов. Ждать приходится долго, но, наконец, на велосипеде в нашу сторону едет женщина. На голове у нее повязан белый платок. Она здоровается и идет мимо — скорее взять кружку и напиться прохладной водой из источника. Сделав пару глотков, она возвращается к нам. Кажется, она недовольна, что ее оторвали от дел:

—  У меня ничего не спрашивайте! Я ничего не знаю. И времени нет. Я сейчас на службу пойду, вон, у меня юбка в пакете лежит. Это все Ирина сделала, к ней идите. А я не знаю, что у нее на душе было.

Ирина, как выясняется, ее дочь. Проходит немного времени и женщина оттаивает:

— Все началось с креста. Храм долгое время стоял разрушенный. Как возмущались люди, когда его большевики уничтожали! У всех всю жизнь была мечта его восстановить. И вот недавно кто-то установил крест на храме, но неправильно. Ирина вместе с другом Сергеем, он наш, сельский, поправили. А люди не разошлись. У всех была одна мысль: не крест поправили, а храм восстанавливаем. Всем селом участвовали: и дети, и старики. Знаете, как приятно, когда бабушка несет в платке пирожки — нам покушать? Или кладет в ведро три кирпича, чтобы отнести строителям наверх. Вот так мы восстанавливали.

Мы расстаемся с женщиной и идем дальше — смотреть храм. Если стоять у самого входа и поднять вверх голову, может показаться, что серое, неокрашенное краской бетонное возвышение поглотит тебя, как какой-нибудь сталинский монумент: либо обрушится и придавит к земле, либо засосет через черные ямы-окна. Черная железная дверь, не меньше пяти метров высотой, обещает погружение в пропасть. Страх сменяется удивлением: внутри вместо торжественного величия строго и аскетично, как в келье одинокого старца, а от белых стен светло. Иконы, кресты висят на стене, стоят на подоконниках, словно их занесли накануне.

Храм начинается с библиотеки. Справа стоит пятиэтажная полка, доверху заполненная книгами. За ней — ряд столов. На первом, застланном красной тканью, — 20 литровая бутылка с водой и горшки с цветами. Рядом стол, на котором обычная клеенка (такие любят стелить на дачах). На нем тоже сосуд. Позади столов — переносная вешалка с одеждой, а за ней, между окнами, сразу семь икон, одна под другой. На окнах тоже иконы и крест. А под ними — пластиковые батареи.

Батюшка разрешил фотографировать. Обитатели храма поглядывают на нас с опаской. Вдруг от толпы прихожанок отделяется одна женщина и идет в мою сторону. Приблизившись, она взволнованно шепчет:

— Меня Аня зовут. Все мои корни здесь. Дедушки, бабушки, — все здесь родились.  Когда храм рушили, все были возмущены, плакали. Меня тогда еще на свете не было, старики рассказывали, как скидывали крест и колокол. Человек, который это сделал, погиб. А потом трагически погибло и все его потомство.

Становится не по себе, кажется, что белые стены излучают уже не свет, а холод. Мы возвращаемся в Воронеж.

 

Меркантильная Ирина

— Ирина, давайте встретимся. Я хочу узнать, зачем и как Вы восстановили храм.

— Да, давайте, приезжайте. Храм восстановили, потому что я ничего не делаю, если мне это не выгодно. Только из меркантильных соображений, — смеется она в трубку. После встречи в селе и посещения храма, ожидаешь строгую, набожную до кончиков ногтей женщину, которая всю дорогу будет твердить одно: «На всё Божий промысел». И поэтому эта шутка совершенно сбивает с толку, у меня, выражаясь современным языком, происходит «разрыв шаблона».

Я подхожу к разноцветному кубику-рубику: полоска синего, полоска желтого. Это крупная коммерческая фирма, здесь работает Ирина. У нее руководящая должность, поэтому доступ к телу преграждает строгая девушка на ресепшене: «Ожидайте на диване». Когда появляется Ирина, я вижу точную копию ее мамы, только вместо белого платка на голове — джинсы и футболка с принтом.

— Будет неправдой говорить о том, что у меня были грандиозные цели. Мыслей о спасении души у меня в голове не было. Всё началось очень банально. 

— А что же Вы на велосипеде не приехали? — спрашивает она у меня. — Вы же собирались.

— В последний момент засомневалась, можно ли оставить у входа — вдруг украдут.

— Видите, вон у нас стоянка для велосипедов, — Ирина просовывается в окно. — Справа велосипед босса, рядом мой, а слева нашего коммерческого директора. У нас в офисе закон: приезжаем на работу только на велосипедах.

Ира рассказывает о себе. О том, что любит путешествовать: ходить под парусом, взбираться на Эльбрус. Любит иронию, а еще — страну Монголию, где она жила 5 лет (папа — военный).

— Ирин, а как вышло, что Вы стали восстанавливать храм, построили купель и оборудовали источник?

— Будет неправдой говорить о том, что у меня были грандиозные цели. Мыслей о спасении души у меня в голове не было. Всё началось очень банально.

 

«Меня тронуло отношение селян к храму»

У меня в этом селе родилась мама, жили дедушка, бабушка, прадед по материнской линии. Мы приезжали только на лето, и то не всегда. Место это, по большому счёту, я никогда не любила. В селе нет реки, больших озер, лесов. Если я сейчас буду рассказывать про красоту природы, которая там есть, это будет неправдой. Ну, нет там её. Для кого-то она, возможно, вверх совершенства, но во мне она не вызывает трогательного трепета. Но, тем не менее, я туда приезжала: я очень люблю своих родственников.

Храм в селе начали строить в середине 18 века. В середине 19 века его, наконец, построили. А в середине 20 века большевики расстреляли отца Федора, который тогда служил, уничтожили иконы, а сам храм закрыли. Во время Великой Отечественной войны взорвали колокольню, чтобы в ней не мог разместиться снайпер: с нее хорошо просматривалась территория. После чего только там не было: и сено- и зернохранилище. Господь, таким образом, спас этот храм от полного разрушения. Его хоть как-то, но постоянно поддерживали. Да, пробили вход через алтарь. Но дело не в этом. Самое главное, весь корпус был спасён.

- Часть икон люди спасли. Может, эти иконы не имеют историческую и культурную ценность, но они ценны тем, что были спасены под страхом смерти. 

Разрушенный храм всегда вызывает трогательные чувства. Несмотря на то, что стены разрушены, тебе кажется, что внутри сохранилось тепло. Для меня это важно. А еще то, что часть икон люди спасли. Может, эти иконы не имеют историческую и культурную ценность, но они ценны тем, что были спасены под страхом смерти. Ценно и то, что перед этой иконой молилось не одно поколение людей. Даже клочок какой-нибудь газетной бумаги с изображением иконы, в итоге может стать молитвенным изображением. Вопрос в том, насколько мы оживляем то, что видим перед собой. Во что верим, о чем мы думаем, то мы в итоге и реализуем. Все зависит от того духа, энергии, которая находится внутри нас. Об этом говорят все религии, не только православие.

Наша семья всегда была верующей. К вере относились с трепетом. Мой папа был крещенным, но вынужден был это скрывать: он был военным и вынужден был вступить в партию. Когда мне было три года, он меня тайно крестил. Мама всем говорила, что мы были на Красной площади. Помню, как папа показывал нам икону и говорил: «Когда встанет вопрос есть бог или нет — ни с кем это не обсуждайте. Он есть».

 

«Мы всего лишь хотели исправить ошибку»

В начале 2000-х казаки решили восстановить этот храм. Кто-то, наверное, воспринимает современных казаков серьёзно, но я не могу. Настоящее казачество, как мне кажется, это что-то другое. То, что у нас сейчас есть, больше похоже на цирк с лампасами и саблями. Нет ни офицерской чести, ничего остального. Такого типа казачество появилось на волне моды и в селе Никольское.

Они стали всех агитировать, говорить, как важно восстановить храм. Они изготовили очень простой крест (сварили из профильной трубы) и установили на куполе храма. Но сделали это не правильно. Они пробили дыру в куполе (этого не надо было делать), и установили крест стороной на юг, а не на север. В целом, это был замечательный шаг, который объединил много людей. Всем стало казаться, что сейчас будет восстанавливаться храм, а сами люди изменятся к лучшему. А потом произошла сумятица, кто-то кого-то не понял. Скорее всего, упёрлись казаки — на них это похоже. Они не смогли найти денег на восстановление, и весь запал у них пропал.

С другой стороны, если бы не было этого смешного происшествия, меня эта история, может, и не задела. Я люблю все смешное. Я смотрела на этот крест и думала: «Ну, надо же. У нас вечно всё как-то так. Если кто-то что-то начинает делать, особенно в вопросах религии, над нами смеется весь мир. Мы говорим, что православие впереди планеты всей, а сами крест не можем нормально установить». Я решаю исправить ошибку казаков, чтобы над нами не ржали те же католики, или мусульмане.

- Вдруг люди стали подтягиваться: «А вы что, планируете собирать на восстановление храма?». Мы не планировали это делать. Но почему-то не стали всех разуверять. Ответили: «Да, планируем»

Были майские праздники. Я агитирую одного парня, который родился в селе. «Серег, давай исправим ошибку» – «Давай. А что от меня нужно?» – «Просто финансовое участие. Организацию я возьму на себя» – «Хорошо, договорились». Мы нашли автовышку, сварщиков, договорились о дне. Они приехали, срезали крест, перевернули и приварили, как нужно. Было необыкновенное ощущение радости: ты исправил ошибку, которую все видели. Это всё, что мы хотели сделать. Больше мы ничего не планировали.

Но вдруг люди стали подтягиваться: «А вы что, планируете собирать на восстановление храма?». Все почему-то были глубоко уверены в этом. Мы не планировали это делать. Но почему-то мы не стали всех разуверять. Ответили: «Да, планируем», а сами про себя подумали: «Какое восстановление? Как? Мы не строители, у нас денег, времени, — ничего нет».

 

«Деньги находились на конкретные задачи»

Собрались люди: «Нужно искать спонсора или написать бумагу в правительство России, чтобы начали строить». А я им говорю: «Бесполезно искать спонсора. Представьте, приедет сюда человек, готовый вложить много денег. Хорошо, если он сам родом отсюда, и его что-то здесь трогает и задевает. Но такому человеку мы не нужны. Он сам восстановит храм. Нашу церковь в 18–19 веках строили на пожертвования людей. И сейчас должно быть также. Даже если сюда приедет спонсор, который захочет дать нам денег, и увидит нас, ленивых, сидящих по домам, не желающих убрать хотя бы мусор, покосить траву, перенести кирпичи — есть много вещей, которые мы можем сделать сами, — он не захочет помочь». Все послушали и начали что-то делать.

Мы пригласили людей,  которые занимаются реставрационными работами. Они посмотрели и сказали: «Если у вас нет 5 миллионов, вы можете даже не восстанавливать». Мы сказали: «Да, хорошо», а сами для себя решили, что это не наш вариант, надо делать по-другому.

Было так. Ставилась задача, скажем, закрыть стенку. Сколько на это нужно денег? На это, допустим, нужно три тысячи кирпичей, они стоят столько-то, доставка вот столько, работа столько. Всё посчитали — ага, нам нужно, предположим, 20 тысяч. И находилось именно столько денег, сколько нужно. У нас никогда не было грандиозных смет. Всегда были четкие проекты.

Никто никогда не закладывал своих интересов. Никто никогда не просил денег «на всякий случай». И поэтому деньги всегда находились. Я не могу сказать, что всегда было легко, но находились.

 

«Мы рискнули»

Перед всеми этими мероприятиями мы, конечно, брали благословение. Мы обращались к епископу Задонскому отцу Никону и еще к отцу Серафиму Ключанцеву, который построил Серафимо-Саровский монастырь под Борисоглебском.

В одних бумагах мы нашли, что этот храм относится к памятникам РФ. В другом реестре нашли данные, что он полностью разрушен. С одной стороны, самостоятельно реконструировать памятник нельзя, тем самым ты нарушишь его архитектуру и закон РФ. Но, с другой стороны, не реконструировать тоже нельзя: он разрушается, потому что его никто не восстанавливает. В этот момент мы решили всё это делать молча. Мы не стали никому ничего говорить. Решили, что скажем потом, когда все восстановим.

Была и другая причина, почему мы так поступили. В маленькое село священника не хотели выделять. Мы решили, если храм будет восстановлен, то его нам обязательно пришлют. Мы ведь начинали всё это в 2008 году, когда тему сельских храмах так широко не обсуждали, как сейчас. Только в 2013 году митрополит Сергий сказал, что в каждом селе будет либо восстановлен, либо построен храм, молельный дом или комната. Да, с нашей стороны это была авантюра, стихийное восстановление. Мы рискнули.

О том, что мы восстанавливаем храм, в епархии узнали постфактум. Когда мы делали рассылки с просьбой о помощи, мы везде указывали телефон епархии, потому что все люди разные. Некоторые звонили и спрашивали: «А правда, что восстанавливается храм?». Тогда нам позвонили из епархии: «А вы что там, восстанавливаете храм?».

- Авантюра нам удалась. Я не говорю, что кто-то должен идти по нашему пути. Но у нас ситуация так складывалась. Иначе мы бы никогда не восстановили храм. 

Иногда приезжал какой-нибудь священник и говорил: «Вот это нужно полностью переделать». А мы понимали, сколько нужно денег, времени и сил, чтобы переделать. Приходилось говорить: «Нас благословили строить именно так», и называли очень серьёзные имена, типа: «Владыка Никон сказал делать так». Но на самом деле никто из нас ведь не пойдёт к владыке, и не будет спрашивать, как надо делать. Простите нас, Владыка!

Авантюра нам удалась. Я не говорю, что кто-то должен идти по нашему пути. Но у нас ситуация так складывалась. Иначе мы бы никогда не восстановили храм. Когда храм был восстановлен, он перешел из памятников РФ в памятники правительства Воронежской области. Я всех поблагодарила и попросила прощения. Я передала ключи и сказала, что больше в этом проекте я не участвую.

Сейчас я смотрю на храм и понимаю, что многие вещи сделала бы по-другому. Но, с другой стороны, я понимаю, что в плане строительства я, наверное, сделала все то же самое. Потому что это был наикротчайший путь восстановить храм. Сейчас некоторые вещи можно ломать и делать фундаментальнее. Но самое главное другое: в храме с первых дней стали идти службы. Сначала были молебны, потом службы, потом к храму приписали Духовную семинарию и Благовещенский храм. Мы даже наняли машину с водителем, чтобы он привозил и отвозил священника. Мы понимали, что литургия это самое важное.

 

«Хотели просто почистить родник, а построили купель»

В 2010 году была сильная жара. У нас все не клеилось: денег не было, со строительными бригадами не везло. И тогда мы решили приостановить стройку. Решили просто почистить родники и колодцы. А получилось, что построили купель и оборудовали источник. Сначала мы удачно купили дубовый брус, потом в помощники нам дали отличных ребят. Я не думаю, что это было случайно. Ведь мы хотели строить купель еще в 2009 году, но тогда у нас ничего не вышло.

Конечно, мы не знали, как и что делать. Искали по деревням, кто умеет делать круглые колодцы, дубовые срубы, — никого нет. Умельцы либо умерли, либо спились. Мои ровесники не умеют. Да, можно прочитать в интернете, как делать купель, но когда ты имеешь дело с практикой, когда у тебя обваливается земля, постоянно хлещет вода или об брус тупится каждая вторая пила… Это совсем другое дело.

 

Главное мечта, а деньги найдутся

У меня иногда спрашивают, что нужно, чтобы восстановить храм. Я не люблю отвечать на такие вопросы. Когда ты говоришь: «Никогда не думайте про деньги», тебя либо не слышат, либо не понимают. Во главе угла должно стоять что-то другое: восстановить храм, сделать красоту, осуществить мечту. Только тогда у тебя найдутся деньги. Но ты этой мечтой должен жить.

Не надо никого никуда агитировать. Самое главное — личный пример. Если человеку интересно, он сам подойдет и поможет тебе. Как правило, люди, притянутые за уши, могут помочь, но в течение одного дня — больше они не придут.

Я вспоминаю это время с радостью. Было весело. Собиралась бабушки, дедушки, было много детей, приезжали на выходные мои ровесники. В конце каждого дня мы что-нибудь готовили в чугунке. Это были простые блюда: борщ, полевой суп, солянка, картошка. А зимой кипятили в нем чай с мятой, липой и чабрецом.

Когда ты восстанавливаешь храм, без молитвы здесь делать нечего.

Юлия Репринцева
Фото Ильи Кривцова
 

 

Мой мир
Вконтакте
Одноклассники
Google+